По моему глубокому убеждению, Моцарт есть высшая, кульминационная точка, до которой красота досягала в сфере музыки.
П. Чайковский

Моцарт — это молодость музыки, вечно юный родник, несущий человечеству радость весеннего обновления и душевной гармонии.
Д. Шостакович

Д.Вейс. «Убийство Моцарта». 15. Эрнест Мюллер

На следующий день Джэсон сообщил Деборе, что намеревается один посетить Эрнеста Мюллера, но Дебора воспротивилась.

— Я боюсь оставаться одна в гостинице, — сказала она.

— К чему подвергать тебя лишней опасности? Весьма вероятно, Эрнест Мюллер находится под надзором Губера по той лишь причине, что интересуется Сальери. К чему зря привлекать к себе внимание?

— Благодарю за заботу. Но я твоя жена и должна быть рядом с тобой.

— Похвально! — усмехнулся он.

— Я не шучу, Джэсон. — Она нежно обняла его, обезоруживая своей покорностью. — В конце концов, разве да Понте не предупреждал нас о трудностях? А до него Михаэль О’Келли.

— И ты им веришь?

Деборе не хотелось нарушать установившуюся между ними гармонию:

— Видимо, многое из того, что да Понте рассказывал об интригах вокруг «Свадьбы Фигаро», не лишено правды. Ведь и у тебя отобрали Бомарше.

— Больше всего меня беспокоят Мюллеры. Хотя Отто Мюллер предупреждал меня о трудностях, он и словом не обмолвился о том, что власти воспротивятся встрече с Сальери или любой попытке выяснить причину смерти Моцарта.

— Отто ничего, по-видимому, не знал, — заметила Дебора.

— Мне нужно собрать воедино все факты, записать все, что удалось узнать, — сказал Джэсон. Он сел у стола и тут же стал пункт за пунктом записывать подробности.

— Это опасно, — предупредила Дебора. — Если эти записи обнаружат, тебя могут обвинить бог знает в чем.

— Я выучу все наизусть, а потом сожгу.

— Возьми меня с собой, Джэсон, — взмолилась Дебора. — Мне будет тяжело здесь одной.

На этот раз Джэсону пришлось уступить.

До квартиры Эрнеста Мюллера они решили дойти пешком, и Джэсон отпустил Ганса.

— Я не хочу, чтобы кучер знал, куда мы направляемся, — пояснил он Деборе.

Эрнест Мюллер жил на Вейбурггассе. Они прошли весь Грабен, заполненный гуляющими и экипажами. Вена вновь казалась им прекрасной и романтичной, и Дебора невольно восхищалась атмосферой богатства и процветания, царящей повсюду. А мысль о том, что некогда по этим улицам прогуливался Моцарт, будила воображение; ей даже показалось, что она заметила его в толпе.

По сравнению с апартаментами Гроба квартира Мюллера выглядела весьма скромной. За исключением старинных стульев с причудливыми спинками, вся мебель была очень простой.

Эрнест оказался седым, розовощеким, пухлым и слегка сутуловатым мужчиной небольшого роста. У него были живые проницательные глаза, и он производил впечатление человека, готового любой ценой добиваться своего и не терпящего, чтобы ему перечили.

— Господин Мюллер, вы знакомы с банкиром Антоном Гробом? — спросил Джэсон, задавшись целью получить у Мюллера ответы на все вопросы.

— Нет. Почему вы так долго добирались до Вены, господин Отис?

— Путешествие оказалось нелегким, но надеюсь, я не опоздал?

— Не знаю, возможно, вы приехали как раз вовремя. Сальери, по слухам, слабеет с каждым днем. Вы читали мое письмо к Отто?

— Да. А удастся ли мне встретиться с Сальери?

— Это трудно, но осуществимо. Я знаком с одним из служителей, и, думаю, за соответствующую мзду можно будет кое-чего добиться. Они называют дом умалишенных лечебницей, но на самом деле это настоящая тюрьма. На окнах решетки, ворота на замке; говорят, что в награду за преданность Габсбургам у Сальери своя комната и два служителя, которые не спускают с него глаз.

— А это не опасно? — спросила Дебора.

— Но ведь вы за тем сюда и приехали, чтобы поговорить с Сальери, если я сумею устроить встречу.

— Вы правы, — поспешил умиротворить хозяина Джэсон. Он внимательно наблюдал за Мюллером, стараясь понять, насколько тот искренен.

— Жена Моцарта тоже нездорова, а сестра и вовсе не встает с постели.

— Господин Мюллер, почему вы хотите, чтобы именно мы выясняли обстоятельства смерти Моцарта? Почему вы сами этим не займетесь?

Мюллер бросил на Дебору рассерженный взгляд, но ответил:

— Что бы я ни обнаружил, все умрет вместе со мной, потому что власти ни за что не выпустят меня из Вены. Вы американцы, вы можете покинуть империю Габсбургов когда вам заблагорассудится. Вы сможете рассказать миру о том, что узнали.

— Но все это сопряжено с риском, — заметила Дебора.

— Моя жена никак не может забыть о том, что произошло с нами у городских ворот.

— Вы имеете в виду строгий таможенный досмотр? Джэсон рассказал Эрнесту о конфискации книг, об отобранных Губером паспортах, о том, как он им грозил.

— Да, это может быть опасным, — помолчав, сказал Эрнест.

— А трудности? Почему ваш брат не предупредил нас о них?

— Он ничего об этом не знал. Он уехал из Вены много лет назад.

— Почему ваш брат покинул Вену? — спросила Дебора. — Он эмигрировал по политическим причинам?

— Ни в коем случае! Началась война с Бонапартом, и Отто хотел найти мирный уголок, чтобы спокойно зарабатывать себе на жизнь. Отто на четыре года старше меня. Мне только семьдесят, но все считают, что я выгляжу моложе. Я по-прежнему даю уроки и не нуждаюсь в чужой помощи. Что вы еще хотите узнать?

— Почему вам с братом не дает покоя загадочная смерть Моцарта? Если, конечно, она была загадочной, — спросила Дебора.

— Мы хотим, чтобы восторжествовали истина и справедливость. А может быть, оттого, что мы с Отто очень любили Моцарта как человека. Ведь благодаря ему Отто стал концертмейстером. Моцарт и мне помог. У него было доброе сердце. Если бы не он, я бы, возможно, погиб.

И Эрнест принялся вспоминать.

— Это произошло в 1787 году, — начал Эрнест, — как раз в то время, когда Моцарт сочинял «Дон Жуана». Я должен был играть партию первой скрипки в камерном оркестре, который он нанял, чтобы устроить концерт в своей новой квартире в пригороде Ландштрассе. То было великое событие, пятая годовщина его свадьбы, и он написал к этому торжеству новую серенаду, а сам праздник должен был состояться в саду. Я колебался, принимать ли его предложение, я едва оправился после жестокой лихорадки, но он долго меня упрашивал. Я играл в «Свадьбе Фигаро» и в его концертах по подписке, и он высоко ценил меня как музыканта. Не хотелось его огорчать, да к тому же я сильно нуждался в деньгах.

Я удивился, увидев в саду Сальери. Присутствие Гайдна и да Понте было естественным, — Гайдн был близким другом Моцарта, а да Понте его либреттистом, — но неприязнь Сальери к Моцарту была всем хорошо известна. Тут, видимо, не обошлось без совета да Понте, подумал я.

К Сальери я питал неприязнь. При исполнении одной из его опер я играл в оркестре, и у меня остались об этом событии самые неприятные воспоминания.

На первой же репетиции Сальери отделил немецких музыкантов от итальянцев, без околичностей объявив, что считает нас музыкантами второго сорта, но вынужден пользоваться нашими услугами, поскольку лучше никого найти не может. Понятно, что после этого Сальери и немецкие музыканты не жаловали друг друга.

Одна репетиция проходила особенно бурно. В Вене только что распространилась новость об успехе в Праге «Свадьбы Фигаро», шли разговоры, что оперу поставят и в Вене, и Сальери был в плохом расположении духа. Сальери, который, как Цербер, охранял вход во дворец от проникновения других музыкантов, с самой первой ноты объявил, что не доволен нашей игрой. Он устроился в императорской ложе, чтобы смотреть на нас сверху вниз и слушать нас ушами императора, но вдруг, в порыве бешенства, сбежал вниз, в оркестр, и с такой силой ударил по лицу моего соседа по пюпитру, что у того хлынула кровь изо рта. «Свинья! Ты хрюкаешь, как свинья!» — выкрикивал он.

А когда я защитил собрата, — ведь не наша игра, а его слабая музыка, лишенная моцартовской мелодичности, заслуживала порицания, — он обрушился и на меня. Выхватив у меня из рук скрипку, он занес ее над моей головой. Его глаза горели безумием, и я решил, что пришел мой последний час. Но затем, взяв себя в руки и сообразив, что не стоит проявлять свой дурной характер при таком стечении народа, Сальери вдруг переменил решение и совершил подлейший из поступков.

Он с отвращением ударил моей скрипкой о пюпитр и разбил ее на куски. У меня сердце сжалось от боли, — я долго копил деньги, чтобы купить эту скрипку, одну из лучших в Вене, и знал, что никогда больше не смогу позволить себе подобной роскоши. Я готов был обрушиться на него с кулаками, но вовремя сдержался. Сальери был императорским капельмейстером, я служил простым музыкантом в императорской опере, а ее директором являлся ближайший друг Сальери граф Орсини-Розенберг. Коснись я Сальери хоть пальцем, мне грозила бы тюрьма либо запрет играть в императорских концертах, а в те времена для венского музыканта это был единственный способ заработать себе на хлеб.

Горюя о своем верном друге — разбитой скрипке, которая служила мне много лет, а также чтобы скрыть свои чувства и не ударить Сальери, я наклонился поднять обломки, но Сальери с презрением отбросил их ногой в сторону и закричал:

«Это послужит тебе хорошим уроком, немецкая свинья!»

Уж не вызвано ли его неистовство тем, что я один из любимых музыкантов Моцарта, подумал я, и к тому же его друг.

Мне оставалось одно: попытаться сохранить свое достоинство, и я молчал, чувствуя, что это злит его еще больше, потому что он заорал:

«Убирайся! Убирайся отсюда! Иначе я за себя не отвечаю!»

Эрнест замолчал, и Джэсон взволнованно спросил:

— И вы покинули оркестр?

— Что же мне оставалось? Когда я смог купить себе новую скрипку, было уже поздно присоединяться к оркестру, да и Сальери бы этого не допустил. А так как нам не платили за репетиции, я сильно задолжал и к тому же от всех горестей и забот заболел.

— Но за вами ведь не было никакой вины!

— Сальери был иного мнения. А в венском музыкальном мире от него зависело многое.

— А от Моцарта?

— Даже после смерти Глюка, когда Моцарт стал третьим императорским капельмейстером, он никогда не обладал влиянием Сальери. Сальери об этом позаботился.

— Увидев в тот день Сальери у Моцарта, я не знал, куда деваться, — продолжал Эрнест. — Но всюду царила атмосфера непринужденности, и хотя Сальери игнорировал меня, Моцарт отнесся ко мне весьма радушно и сердечно пожал руку. Пальцы у него были удивительно сильные и одновременно изящные. В Вене не было равного ему пианиста.

«Надеюсь, вы вполне оправились, Эрнест, — сказал он. — Я огорчился, узнав о вашей болезни».

«Мне лучше, господин капельмейстер», — ответил я, хотя едва держался на ногах.

Разве мог я испортить концерт? К счастью, праздник начался с обеда. Я уже много дней не ел досыта, а тут был настоящий пир: устрицы, жареный фазан, глазированные фрукты и шампанское. Нас, музыкантов, посадили вместе с гостями, вопреки обычаю. Многие композиторы ставили себя выше оркестрантов и в обществе не снисходили до разговора с ними. Я поел и мне полегчало, хотя я по-прежнему испытывал неловкость, ловя на себе злобный взгляд Сальери. Видимо, он так и не простил мне того случая.

Начался концерт, Моцарту всегда нравилась чистота моей игры; он хвалил меня за точность и за то, что я не увлекаюсь показным неаполитанским стилем «брависсимо», столь любимым Сальери. Стиль этот изобиловал взлетами и падениями и, по словам Моцарта, был рассчитан на то, чтобы ошеломить публику внешними эффектами, а не воздействовать на чувства.

Мы исполняли новое сочинение Моцарта, которое он посвятил жене, серенаду соль мажор, известную теперь под названием «Маленькая ночная серенада»; он дирижировал с вдохновением, и я понял, как дорога ему эта вещь.

Серенада поразила меня, пожалуй, никогда прежде я не слыхал такого мелодичного сочинения. Когда мы закончили, сверху раздался плач сына Моцарта, разбуженного музыкой. Отец принес мальчика из спальни, и все внимание гостей сосредоточилось на ребенке, а я поймал насмешливый взгляд Сальери.

Моцарта явно радовало внимание гостей к его сыну. И вдруг да Понте, которому, видно, наскучил маленький Карл Томас, затеял спор, несмотря на свое стремление сохранять добрые отношения со всяким известным композитором.

«Послушайте, Моцарт, — начал он, — маэстро Сальери утверждает, что писать оперу о Дон Жуане — глупая затея».

«Это не совсем так, я просто заметил, что сюжет не нов», — принялся оправдываться Сальери.

Молчаливый Гайдн, человек неприметной, но приятной наружности, чья дружба с Моцартом была общеизвестна, сказал:

«Я верю, что „Дон Жуан“ у Вольфганга получится и веселым и трагичным одновременно, и, как все его оперы, полным гармонии».

«Он может превзойти все сочиненное доныне», — прибавил да Понте.

Это не понравилось Сальери, и он заметил: «Но сам Дон Жуан личность безнравственная. Он развратник и убийца. Неудивительно, что оперу не ставят в Вене. Это сочли бы оскорблением императорской особы».

«Если опера пройдет с успехом в Праге, то ее поставят и в Вене», — ответил Моцарт.

«Если?... — Сальери сделал многозначительную паузу, а затем улыбнулся притворно-любезной улыбкой. — Вы щедрый хозяин, маэстро. Я в восторге от вашего обеда».

Меня удивило, что за столом Сальери не прикасался к блюду до тех пор, пока сам хозяин его не попробует. И все время следил за тем, каким кушаньям Моцарт отдает предпочтение. Я это хорошо запомнил.

Хотя оркестрантам должны были заплатить завтра, я задержался после ухода гостей. Констанца была недовольна, но Моцарт обрадовался. Он был сильно взволнован вечером и готов был бодрствовать всю ночь. Я спросил, не может ли он уделить мне минуту?

«И не одну, Эрнест», — ответил он, отводя меня в сторону.

Я смущенно молчал.

«Вам нужны деньги, не так ли?»

Я кивнул в ответ, и он с улыбкой протянул мне целую горсть монет. Отмахнувшись от благодарности, он переменил тему и пожелал узнать мое мнение о его новом сочинении.

«Серенада прекрасна и необычайно мелодична», — сказал я.

«Сомневаюсь, понравится ли она при дворе, но как приятно услышать одобрение настоящих музыкантов. Только им и можно доверять».

— Для меня это было большой похвалой, — сказал Мюллер.

— Он дал вам несколько гульденов? — спросил Джэсон.

— Он дал мне двадцать! И нечто большее, нежели деньги. Моцарт заметил, как я растроган. Констанца уже не раз звала его спать, и я догадался, что она не одобряет его чрезмерную щедрость, но он крикнул ей:

«Я скоро приду, Станци».

Он прошел в музыкальную комнату, вернулся с листом бумаги и сел за стол. Начертив нотные линейки он с поразительной быстротой набросал менуэт и протянул его мне со словами:

«Может, это хоть как-то возместит тот ущерб, который причинил вам Сальери, разбив вашу скрипку».

«Я не могу принять вашего подарка, господин капельмейстер», — ответил я.

«Отчего же? Отдайте его музыкальному издателю. С моей подписью за него можно выручить несколько гульденов». — Он подписал: «Вольфганг Амадеус Моцарт». — «Впрочем, — добавил он, — они и так не станут сомневаться в моем авторстве. Им знаком мой стиль, даже если они и не разбираются в качестве».

«Зачем вы пригласили Сальери? Он ваш недруг».

«Знаю. Но да Понте настоял, он хотел, чтобы мы подружились. Он считает, что это может пригодиться. По-моему, это напрасный труд. Вы доберетесь сами до дому?»

«Да, я чувствую себя лучше. Вы очень добры, господин капельмейстер».

«Расплатитесь с доктором и не волнуйтесь попусту».

«Я вам желаю того же, господин капельмейстер».

«А придется снова туго, приходите ко мне. Мне кажется, если Прага примет „Дон Жуана“, то в Вене ему тоже обеспечен успех».

«Несомненно!» — воскликнул я.

«Я предпочитаю не делать преждевременных выводов, пока не закончу работу. Постарайтесь заручиться услугами самого лучшего врача».

И он распрощался со мной.

— Сколько же вам заплатили за тот менуэт? — спросил Джэсон.

— Я не решился его продать.

— Он у вас сохранился?

— Он всегда при мне. — Мюллер бережно вынул ноты из кожаного портфеля и протянул их Джэсону.

Бумага пожелтела от времени, но хорошо сохранилась, и Джэсон не мог отвести взгляда от ясной и разборчивой подписи, словно сделанной только вчера.

— Разве мог я скрыть эту музыку от людей? Она такая выразительная и прекрасная. Я продал копии, но сохранил оригинал.

Джэсон пожелал сыграть менуэт, но Мюллер воспротивился.

— У нас есть дела поважнее. Вы сообщили Губеру, что собираетесь меня навестить?

— Нет.

— Правильно. Лучше не возбуждать подозрений полицейских чинов.

— Вам известно, кто лечил Моцарта накануне смерти?

— Меня тогда не было в Вене. Когда я вернулся, его уже не было в живых.

— А некоего Йозефа Дейнера вы знали?

— Хозяина таверны, друга Моцарта? Да. Он еще жив.

— Это я и пытаюсь выяснить, — ответил Джэсон. — Мне сказали, что Дейнер не отходил от Моцарта все последние дни.

— Я не видел Дейнера уже много лет, но, возможно, он и жив. В 1791 году, когда Моцарт обращался к нему за помощью, Дейнер был совсем молод.

— Вы знаете, где находится его таверна? Или, вернее, где она находилась?

— Нет. Но могу разузнать.

— Я даже не могу выяснить, где была последняя квартира Моцарта.

— Если не ошибаюсь, на Раухенштейнгассе. Здесь за углом. Пойдемте, я вам покажу.

Джэсон готов был немедленно последовать за Мюллером, но Дебору занимало другое.

— Вы сказали, что Моцарт спас вам жизнь. Каким образом? — спросила она старого музыканта.

— Когда Сальери разбил мою драгоценную скрипку, я увяз в долгах, в придачу заболел, и совсем было отчаялся. Если бы не Моцарт, я бы наложил на себя руки.

«в начало | дальше»